Утоли Мои Печали книга

      Комментарии к записи Утоли Мои Печали книга отключены

Утоли Мои Печали книга.rar
Закачек 3501
Средняя скорость 4345 Kb/s

  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 540 445
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 470 113

УТОЛИ МОЯ ПЕЧАЛИ

УТОЛИ МОЯ ПЕЧАЛИ, УТОЛИ…

Они вышли из вагона, помогли друг другу надеть рюкзаки и зашагали по платформе по ходу поезда, и он тотчас за ними тронулся, обогнал их, набрал скорость и исчез в темноте; они стали осторожно сходить по оледенелым ступеням с платформы, держась один за правый, другой за левый поручень, спустились и направились гуськом по узкой тропе вдоль железнодорожного пути. Молча, друг за дружкой прошли они с полкилометра до переезда; тут тропа влилась в грунтовую дорогу, сейчас заснеженную и раскатанную машинами; они свернули по ней направо, в лес, стоявший стеной прямо метрах в ста от насыпи железной дороги. Шли теперь рядом, но все равно молчали. Луна освещала разъезженное полотно дороги и лес по обочинам, под ногами скрипел снег да изредка хрустели льдинки в колеях. Они уже прошли с километр, как позади что-то страшно и тоскливо взвыло:

— Что это, Митя? — спросил Яков, вздрагивая и оглядываясь.

— Да это ж поезд, Яша! Он всегда в лесу так страшно кричит, — ответил Митя.

— Это встречный, должно быть?

— Зря я с тобой поехал. Ну да теперь все равно, на обратный поезд мне уже не успеть.

— Да, не успеешь, — согласился Митя. — А следующий только завтра.

— Да в это же время. У нас тут один поезд на Москву по будням ходит и два в воскресенье, утренний и вечерний.

— Понятно… Зря я поехал.

На это Митя ничего не сказал. Поезд простучал позади и затих. И тут же заухал потревоженный им филин: «Охо-хо-хо! Охо-хо-хо!». Ему поддакнул сыч: «Угу, угу-гу-у! Угу, угу-гу-у!». Потом все снова стихло, остался только скрип снега под ногами.

Неприятная какая тишина, — поежился Яков. — Будто на кладбище.

Митя тихонько запел что-то монастырское, восторженно-тягучее, с припевом «Радуйся, Радосте наша, избави нас от всякого зла и утоли наша печали!»

— Мить, а ты помнишь, давным-давно была песня с похожими словами? — И Яков тихонько запел:

Утоли моя печали, утоли!

Как молитвы, улетают журавли,

Прямо в небо отрываясь от земли!

— Не помню… А ты пой, пой дальше, Яша, может, и я вспомню!

— Я дальше не помню. Слова запоминающиеся: «Утоли моя печали». А откуда это?

— Это, Яша, название иконы Пресвятой Богородицы — «Утоли моя печали». Есть такая чудотворная икона в Москве. А у нас в монастыре имеется ее список.

— Список — это копия?

— И она что, тоже чудотворная? — с едва заметной усмешкой спросил Яков.

— Не знаю, Яша. Люди говорят, помогает…

— Утоляет, значит, печали?

— Утоляет. Если кто с верой молится.

— А если веры нет — не утоляет? Вот мне.

— Как это «веры нет»? Ты разве в Бога больше не веруешь, Митя?

— В Бога-то я верую… Я в Божью справедливость не верю, Яшка.

— А ты скажешь, что Бог справедлив? — Ну…

— Да как же Он справедлив, если забрал от меня мою Ийку? Ведь она для меня была все на свете!

— Да, ты ею жил и дышал, Яша. Она чудная была, твоя Ия.

— Таких ведь больше и нет. Я как только имя ее необыкновенное услышал — Ия, так и понял, что это чудо мне явилось, а не девушка. Так ведь теперь и не называют никого — Ия!

— Редко, но все-таки называют, в святцах-то имя стоит. Ия по-гречески значит «фиалка».

— Это я давно узнал и звал ее Фиалкой. Весной у нее на могилке, если жив буду, фиалки посажу… Фиалочка моя тихая…

— Да, сокровенной красоты и тишины была женщина.

— А ты знаешь, Митька, ведь Ия никогда не хохотала! И вообще смеялась очень редко. А вот улыбалась — постоянно. Каждая фраза у нее начиналась с того, что сначала ее губы чуточку улыбались, а уже потом она произносила какие-то слова. Сколько раз заговорит со мной — столько раз и улыбнется. Вот скажи, почему твой Бог забрал ее у меня? Ему-то она зачем понадобилась? Митя не ответил, только вздохнул.

— И даже детей у нас не было! — продолжал Яков. — Если бы у меня от Ии хоть ребенок остался…

— Ты все думаешь только о себе, Яша.

— Как тебя понимать?

— Вот жалеешь, что детей у вас не было: а ты подумал, каково было бы Ие, умирая, знать, что ее ребенок останется наполовину сиротой или у него мачеха будет?

— Да, об этом я не думал… Так что же, Бог потому и не давал нам детей, что собирался Ию у меня забрать?

— Не знаю, Яша. Но так ведь лучше, что без детей?

— Не знаю, не знаю… Я только одно знаю: злобные, жадные и развратные телки почему-то живут и процветают, а Ийки моей нет — «Бог взял»!

— А ты спроси наоборот, Яша.

— Как это — наоборот?

— Ты спроси, зачем Он тебе ее дал?

— Почему это мне ее Бог дал? Я сам себе жену нашел.

— Как же, как же! Помню я, каких девиц ты до Ии в подружки себе находил!

— Лучше не вспоминай, брат.

— И то верно. А как ты ее встретил, помнишь?

— У Бога в таких делах случайностей не бывает, Яша. Так ты помнишь?

— Помню, конечно! Еду я по делу, проезжаю по пустому шоссе и вдруг вижу — девушка сидит на обочине и плачет, а рядом велосипед лежит. Время у меня в запасе было, я даже чересчур рано в тот день выехал, а на место надо было явиться в точное время, ну я и остановился — посмотреть, может быть, помочь немного и дальше ехать. А у девушки колесо восьмеркой и нога в крови! Глянул — а у нее перелом! Ну и пришлось спасать-выручать. Велосипед я пристроил на крышу, а Ию поднял, посадил в машину и повез в ближайший поселок, в больницу. По дороге мы познакомились, поговорили друг с другом — и я пропал.

Яков на это ничего не ответил, но остановился вдруг и достал сигареты и зажигалку.

— В монастыре ведь курить нельзя?

— На территории — нельзя. Но можно за ворота выйти, если невтерпеж.

— Ну, я лучше тут покурю, а там видно будет. Яков закурил и снова двинулся в путь.

— А ты знаешь, Мить, куда я в тот раз ехал,

когда Ию встретил?

— Откуда мне знать, если ты никогда не говорил? Я только видел, что после встречи с Ией ты как-то сразу другим человеком стал.

— Еще бы не стать… Ну, слушай, теперь уже можно рассказать тебе, как она мою жизнь враз переменила. Ехал я в тот день на крутую разборку и из-за Ии опоздал. А потом я узнал, что из нашей «бригады» с этой разборки никто в Москву живым не вернулся. И на этом все мои «крутые дела» закончились, потому что в Ию я влюбился сразу и наповал, и с нею у меня началась совсем другая жизнь.

— Этого я не знал, Яша. И что же, после этого признания ты скажешь, что Ию тебе не Бог послал?

— Ты хочешь сказать, что это не Ия меня тогда спасла, а Господь через Ию?

— Именно это и хочу сказать.

Ты знаешь, братец, а ведь похоже на то… Тогда почему Он ее у меня в конце концов отнял, если Сам дал?

— Откуда мне знать, Яша? Это ты у Него спрашивай.

— Да я все время только о том и думаю — почему? За что? Почему именно Ия должна была умереть? Нет, несправедливо это! Немилосердно! Не по-божески как-то, уж простите меня вы оба — и ты, и Бог!

Яков закашлялся и со злобой швырнул недокуренную сигарету в сугроб на обочине. Окурок зашипел и погас.

— Яш, а вы сколько лет с Ией прожили?

— И все время были счастливы?

— Все двенадцать лет прошли как один счастливый день!

— И к вере ты пришел, и крестился, и обвенчались вы — это ведь все благодаря Ие?

— Двенадцать лет сплошного счастья. А ведь большинству-то людей семейного счастья и на год едва хватает.

— Да, теперь у большинства это так.

— Ну вот… Но даже не это главное, Яша! Судя по всему, должен ты был в день твоей встречи с Ией погибнуть. Ведь убили бы тебя, если бы ты не повез ее в больницу и там не застрял?

— Наверняка убили бы.

— Так что в тот день ты должен был умереть. Причем некрещеным и нераскаянным грешником, убийцей, может быть.

99 Пожалуйста дождитесь своей очереди, идёт подготовка вашей ссылки для скачивания.

Скачивание начинается. Если скачивание не началось автоматически, пожалуйста нажмите на эту ссылку.

Описание книги «Утоли моя печали»

Описание и краткое содержание «Утоли моя печали» читать бесплатно онлайн.

Утоли моя печали…

– Ну как, Наденька, прошел первый день в гимназии? – спросил Роман Трифонович сестру жены. Втайне он считал девочку своей воспитанницей. – Какие сделала открытия?

– Открытие одно, но зато огорчительное, – очень серьезно ответила восьмилетняя гимназистка.

– И что же тебя огорчило?

– Нам задали выдумать пример на сложение. Все девочки складывали яблоки, конфеты или плюшевых зайчиков с куклами, а я, дядя Роман, взяла да и сложила всех своих пятерых братьев и одну сестру. Знаешь, сколько им всем вместе лет? Сто сорок три года ровнехонько, можешь себе представить? А потом, когда я разделила общую сумму на свои восемь лет, получилось, что семья старше меня в семнадцать с половиной раз. В семнадцать с половиной! Это же ужас какой-то…

Наденька была так потрясена собственным открытием, что тяжело вздохнула и угнетенно покачала головой. А Роман Трифонович с трудом спрятал улыбку.

– И как же оценили твой титанический труд?

– Меня похвалили и поставили «пять», но я все равно очень и очень расстроена.

– Отчего же, Надюша?

– Как же трудно быть младшей в большущей семье, если бы ты только знал, дядя Роман! В семнадцать с половиной раз труднее, чем обычной девочке с одним братом.

– И в самом деле, – Хомяков удивленно пожал плечами. – Как же теперь быть?

– Надо поступать по-своему, вот и все.

Наденька и впрямь оказалась самой младшей во всей рано осиротевшей семье Олексиных – даже Георгий родился на четыре года раньше, хотя остальные братья и сестры были погодками. И явилась-то Наденька на свет нежданно-негаданно, получив все шансы стать балованной игрушкой для всей огромной семьи, если бы не чреда последовавших трагедий.

Наденьке исполнилось всего два года, когда внезапно скончалась мама. Умерла вдруг, мгновенно, упав лицом в грядку, которую так упрямо любила полоть на рассвете. Умерла одна, а осиротели все одиннадцать: десять детей и отец, оставшийся без нежного всепрощения и преданной негромкой любви. А через год, защищая честь девушки, на дуэли погиб брат, портупей-юнкер Владимир. За ним вскоре последовал отец, потрясенный и этой потерей, и сообщением, что его тайная гордость и надежда старший сын Гавриил Олексин угодил в турецкий плен, сражаясь за свободу Сербии. Из того плена Гавриил бежал сам, а вот из плена собственной чести убежать не смог и пустил себе пулю в сердце, не пожелав разделить с императором Александром Вторым политического предательства болгарского народа. А спустя два года сестра Маша прикрыла собственным телом бомбу, которую сама же и намеревалась метнуть в уфимского губернатора. Только в тот морозный солнечный день в санях рядом с губернатором оказались дети, а бомба уже была приведена в действие, и у Машеньки не оказалось иного выбора…

Так уж случилось в их семье: пять смертей за четыре года. Но семейные трагедии Наденьку в общем-то пощадили. И потому, что она была еще очень мала, и потому, что старшие берегли ее, как могли и умели. Для них Наденька навсегда осталась маленькой: обстоятельство, способное беспредельно избаловать натуру бездеятельную, но вселяющее непреодолимую потребность доказательств самостоятельности в натуре активной и весьма самолюбивой.

Из десяти братьев и сестер в живых осталось семеро, и шестеро из них покинули родимое гнездо. В родовом имении Высоком теперь жил только Ваня, ныне – Иван Иванович, с успехом закончивший Петербургскую «Техноложку» сразу же после русско-турецкой войны. Он получил весьма выгодное казенное место в Варшаве, но затем ушел со службы из-за трагедии уже личного свойства. Служил землемером при Ельнинской управе, учительствовал, а выезжал редко и, как говорили, начал попивать.

А воспитывала Наденьку старшая сестра Варвара, супруга миллионщика Романа Трифоновича Хомякова. Впрочем, она всех воспитывала, кроме Гавриила да, пожалуй, Василия, но всех – со строго сведенными бровями, а Надю – с улыбкой, просто потому, что Наденька попала в ее властные руки еще во младенчестве. Дело в том, что Варвара внушила себе сразу же после кончины маменьки, что ответственна за семью отныне и навсегда, что это – ее крест, и несла этот добровольно принятый крест с достоинством, но не без гордости. Она обладала редким даром не предлагать помощь, а – помогать. Подставлять плечо под чужую ношу как-то само собою, без громких фраз, а тем паче – просьб. И когда ее единственная любовь – обобранный сановными казнокрадами Роман Трифонович Хомяков (еще в ту войну, двадцать лет назад!) явился к ней в Бухарест без копейки, сказав, что отныне она свободна от всех своих слов и обещаний, Варя не оставила его, не бросила одного в чужой стране и в чужом городе. Не просто потому, что любила, любила не по-олексински, не очертя голову, а так, как способна была любить только маменька, одна маменька, простая крепостная девочка – раз и на всю жизнь, до гробовой доски, – но и потому, что вдруг ощутила себя сильнее самого Романа Трифоновича и со счастливым, полным ответственности и надежд сердцем взвалила на свою душу и его судьбу. Тут же сама, не торгуясь, распродала то, на что еще не успели наложить лап вчерашние компаньоны, и увезла Хомякова в спасительное родовое гнездо. В Высокое.

Тихим был тогда повелительно громкий, неутомимо азартный и преданно влюбленный в нее бывший миллионщик. Только глаза ни на миг не угасали:

– Встанем, Варенька, поднимемся. Врешь, нас и с ног не собьешь, и скулить не заставишь!

Заложили имение в селе Высоком, всего-то год назад выкупленное из прежнего, первого заклада тем же Романом Трифоновичем. Переписали заводик племянника на Варю, продали в Москве отцовский дом и все драгоценности – свои и маменькины, – купили задешево, по случаю, большую партию хлопка у разорившегося поставщика – сработали старые связи и прежние миллионные обороты удачливого доселе предпринимателя Хомякова – и лишь тогда Роман Трифонович предложил Варе не только любящее сердце, но и супружескую руку.

– Раньше не мог, права не имел, ты уж прости меня. А за веру в меня и терпение твое я тебе такой дворец отгрохаю, что на наши вечера и великие князья в очередь записываться будут.

Обвенчались в старинной церкви села Уварова: мама очень любила эту тихую церковь, и Варя выбрала ее для самого счастливого дня своей жизни. Гостей было немного, только родные, но Варю это не огорчило. Она была на седьмом небе, да и Роман Трифонович прочно становился на ноги.

– Придется, Варенька, нам в мой городишко перебираться, в старый дом, – сказал он вскоре после свадьбы. – К фабрикам поближе: им глаз да глаз нужен, дела в гору пошли.

К тому времени уже тихо отошла тетушка Софья Гавриловна, в их московском доме всем заправляла верная Дуняша, а Высокое можно было оставить без особых тревог на Леночку. И Хомяковы уехали к своим во все трубы дымящим заводам.

О Леночке Надя знала только то, что ее в последнюю войну спас Иван, а Маша переправила смертельно перепуганную девочку в Высокое. Только это, и ничего более. Никаких подробностей никто и никогда ей не сообщал, да Надя и сама не расспрашивала, сразу влюбившись в черноглазую гречанку, упрямо осваивающую русский язык. Была в Леночке какая-то притягательная тайна: она почти никогда не улыбалась, а в присутствии своего спасителя Ванички Олексина странно замыкалась, внутренне мучительно съеживаясь. Это, впрочем, не помешало ей стать хорошей заменой Варваре: она помнила и знала, что, как и в каком порядке следует делать в имении и, не обладая Вариной непререкаемой волей, восполняла ее неустанным вниманием. От ее огромных темных глазищ никогда ничего не ускользало, напоминания были тихими, точными и на редкость своевременными, и к ее голосу все почему-то стали вдруг прислушиваться.

«Очаровательная книга приходов и расходов» – так определил ее Георгий, к тому времени уже юнкер Александровского училища. И попытался было за нею приволокнуться, но получил от Ивана такую отповедь, что тут же и угомонился…

Наденька любила листать семейный альбом и вспоминать детство. С толстых глянцевых паспарту на нее смотрели добрые, умные, юные лица ее братьев и сестер – живых и уже покойных. Нет, не покойных. Беспокойных погибших.

«Олексины не умирают в постелях», – говорил отец. Она не помнила его, но ясно представляла по рассказам. Отставной гвардейский офицер, богатый помещик, родовитый дворянин, до безумия влюбившийся в крестьянскую девочку. Настолько, что, презрев свет и все его условности, обвенчался с нею, заперев самого себя в гордыне полного одиночества. Никуда не выезжал, никого не принимал, ни с кем не приятельствовал и никого не признавал, кроме своей Анички и овдовевшей сестры Софьи Гавриловны. И мама любила его таким, каков он был, в любви и нежности родив ему десять детей: семь мальчиков и трех девочек. И она, Наденька Олексина, завершила эту мамину щедрость.

Юлия Вознесенская

УТОЛИ МОЯ ПЕЧАЛИ

УТОЛИ МОЯ ПЕЧАЛИ, УТОЛИ…

Они вышли из вагона, помогли друг другу надеть рюкзаки и зашагали по платформе по ходу поезда, и он тотчас за ними тронулся, обогнал их, набрал скорость и исчез в темноте; они стали осторожно сходить по оледенелым ступеням с платформы, держась один за правый, другой за левый поручень, спустились и направились гуськом по узкой тропе вдоль железнодорожного пути. Молча, друг за дружкой прошли они с полкилометра до переезда; тут тропа влилась в грунтовую дорогу, сейчас заснеженную и раскатанную машинами; они свернули по ней направо, в лес, стоявший стеной прямо метрах в ста от насыпи железной дороги. Шли теперь рядом, но все равно молчали. Луна освещала разъезженное полотно дороги и лес по обочинам, под ногами скрипел снег да изредка хрустели льдинки в колеях. Они уже прошли с километр, как позади что-то страшно и тоскливо взвыло:

— Что это, Митя? — спросил Яков, вздрагивая и оглядываясь.

— Да это ж поезд, Яша! Он всегда в лесу так страшно кричит, — ответил Митя.

— Это встречный, должно быть?

— Зря я с тобой поехал. Ну да теперь все равно, на обратный поезд мне уже не успеть.

— Да, не успеешь, — согласился Митя. — А следующий только завтра.

— Да в это же время. У нас тут один поезд на Москву по будням ходит и два в воскресенье, утренний и вечерний.

— Понятно… Зря я поехал.

На это Митя ничего не сказал. Поезд простучал позади и затих. И тут же заухал потревоженный им филин: «Охо-хо-хо! Охо-хо-хо!». Ему поддакнул сыч: «Угу, угу-гу-у! Угу, угу-гу-у!». Потом все снова стихло, остался только скрип снега под ногами.

Неприятная какая тишина, — поежился Яков. — Будто на кладбище.

Митя тихонько запел что-то монастырское, восторженно-тягучее, с припевом «Радуйся, Радосте наша, избави нас от всякого зла и утоли наша печали!»

— Мить, а ты помнишь, давным-давно была песня с похожими словами? — И Яков тихонько запел:

Утоли моя печали, утоли!

Как молитвы, улетают журавли,

Прямо в небо отрываясь от земли!

— Не помню… А ты пой, пой дальше, Яша, может, и я вспомню!

— Я дальше не помню. Слова запоминающиеся: «Утоли моя печали». А откуда это?

— Это, Яша, название иконы Пресвятой Богородицы — «Утоли моя печали». Есть такая чудотворная икона в Москве. А у нас в монастыре имеется ее список.

— Список — это копия?

— И она что, тоже чудотворная? — с едва заметной усмешкой спросил Яков.

— Не знаю, Яша. Люди говорят, помогает…

— Утоляет, значит, печали?

— Утоляет. Если кто с верой молится.

— А если веры нет — не утоляет? Вот мне.

— Как это «веры нет»? Ты разве в Бога больше не веруешь, Митя?

— В Бога-то я верую… Я в Божью справедливость не верю, Яшка.

— А ты скажешь, что Бог справедлив? — Ну…

— Да как же Он справедлив, если забрал от меня мою Ийку? Ведь она для меня была все на свете!

— Да, ты ею жил и дышал, Яша. Она чудная была, твоя Ия.

— Таких ведь больше и нет. Я как только имя ее необыкновенное услышал — Ия, так и понял, что это чудо мне явилось, а не девушка. Так ведь теперь и не называют никого — Ия!

— Редко, но все-таки называют, в святцах-то имя стоит. Ия по-гречески значит «фиалка».

— Это я давно узнал и звал ее Фиалкой. Весной у нее на могилке, если жив буду, фиалки посажу… Фиалочка моя тихая…

— Да, сокровенной красоты и тишины была женщина.

— А ты знаешь, Митька, ведь Ия никогда не хохотала! И вообще смеялась очень редко. А вот улыбалась — постоянно. Каждая фраза у нее начиналась с того, что сначала ее губы чуточку улыбались, а уже потом она произносила какие-то слова. Сколько раз заговорит со мной — столько раз и улыбнется. Вот скажи, почему твой Бог забрал ее у меня? Ему-то она зачем понадобилась? Митя не ответил, только вздохнул.

— И даже детей у нас не было! — продолжал Яков. — Если бы у меня от Ии хоть ребенок остался…

— Ты все думаешь только о себе, Яша.

— Как тебя понимать?

— Вот жалеешь, что детей у вас не было: а ты подумал, каково было бы Ие, умирая, знать, что ее ребенок останется наполовину сиротой или у него мачеха будет?

— Да, об этом я не думал… Так что же, Бог потому и не давал нам детей, что собирался Ию у меня забрать?

— Не знаю, Яша. Но так ведь лучше, что без детей?

— Не знаю, не знаю… Я только одно знаю: злобные, жадные и развратные телки почему-то живут и процветают, а Ийки моей нет — «Бог взял»!

— А ты спроси наоборот, Яша.

— Как это — наоборот?

— Ты спроси, зачем Он тебе ее дал?

— Почему это мне ее Бог дал? Я сам себе жену нашел.

— Как же, как же! Помню я, каких девиц ты до Ии в подружки себе находил!

— Лучше не вспоминай, брат.

— И то верно. А как ты ее встретил, помнишь?

— У Бога в таких делах случайностей не бывает, Яша. Так ты помнишь?

— Помню, конечно! Еду я по делу, проезжаю по пустому шоссе и вдруг вижу — девушка сидит на обочине и плачет, а рядом велосипед лежит. Время у меня в запасе было, я даже чересчур рано в тот день выехал, а на место надо было явиться в точное время, ну я и остановился — посмотреть, может быть, помочь немного и дальше ехать. А у девушки колесо восьмеркой и нога в крови! Глянул — а у нее перелом! Ну и пришлось спасать-выручать. Велосипед я пристроил на крышу, а Ию поднял, посадил в машину и повез в ближайший поселок, в больницу. По дороге мы познакомились, поговорили друг с другом — и я пропал.

Яков на это ничего не ответил, но остановился вдруг и достал сигареты и зажигалку.

— В монастыре ведь курить нельзя?

— На территории — нельзя. Но можно за ворота выйти, если невтерпеж.

— Ну, я лучше тут покурю, а там видно будет. Яков закурил и снова двинулся в путь.

— А ты знаешь, Мить, куда я в тот раз ехал,

когда Ию встретил?

— Откуда мне знать, если ты никогда не говорил? Я только видел, что после встречи с Ией ты как-то сразу другим человеком стал.

— Еще бы не стать… Ну, слушай, теперь уже можно рассказать тебе, как она мою жизнь враз переменила. Ехал я в тот день на крутую разборку и из-за Ии опоздал. А потом я узнал, что из нашей «бригады» с этой разборки никто в Москву живым не вернулся. И на этом все мои «крутые дела» закончились, потому что в Ию я влюбился сразу и наповал, и с нею у меня началась совсем другая жизнь.

— Этого я не знал, Яша. И что же, после этого признания ты скажешь, что Ию тебе не Бог послал?

— Ты хочешь сказать, что это не Ия меня тогда спасла, а Господь через Ию?

— Именно это и хочу сказать.

Ты знаешь, братец, а ведь похоже на то… Тогда почему Он ее у меня в конце концов отнял, если Сам дал?

— Откуда мне знать, Яша? Это ты у Него спрашивай.

— Да я все время только о том и думаю — почему? За что? Почему именно Ия должна была умереть? Нет, несправедливо это! Немилосердно! Не по-божески как-то, уж простите меня вы оба — и ты, и Бог!

Яков закашлялся и со злобой швырнул недокуренную сигарету в сугроб на обочине. Окурок зашипел и погас.

— Яш, а вы сколько лет с Ией прожили?

— И все время были счастливы?

— Все двенадцать лет прошли как один счастливый день!

— И к вере ты пришел, и крестился, и обвенчались вы — это ведь все благодаря Ие?

— Двенадцать лет сплошного счастья. А ведь большинству-то людей семейного счастья и на год едва хватает.

— Да, теперь у большинства это так.

— Ну вот… Но даже не это главное, Яша! Судя по всему, должен ты был в день твоей встречи с Ией погибнуть. Ведь убили бы тебя, если бы ты не повез ее в больницу и там не застрял?

— Наверняка убили бы.

— Так что в тот день ты должен был умереть. Причем некрещеным и нераскаянным грешником, убийцей, может быть.

— Уж кого-то определенно уложил бы, я ведь с волыной ехал.

— Видишь, как тебя спас и одарил Господь через Ию! Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив. Он тебя, лютого грешника, остановил на самой дороге к погибели. И не суровостью остановил, а семейным счастьем на двенадцать лет. И ты после этого будешь утверждать, что Господь несправедлив?

— Не знаю, Яшка, что тебе и сказать — я как-то в этом вот ключе обо всем и не думал. Так ты считаешь, что Господь послал Ию, чтобы спасти меня?

— Мне так кажется. Ведь Ия умерла только тогда, когда ты уже твердо стал на правильный путь.

— Твердо стал! — Яков резко остановился, и от этого движения нога его скользнула по обледенелой колее и он чуть не упал. Митя поддержал его.

— Ну, все мы спотыкаемся, а то и падаем, Однако идешь ведь ты за утешением в святой монастырь, правильно идешь, а мог бы отправиться утешаться в кабак или на какой-нибудь там Кипр.

— Так, по-твоему, справедлив Господь? Мне так не кажется…

— И мне тоже! Нет, не справедлив наш Господь! Совсем не справедлив!

— Ты чего это несешь, Митька? Ты уж мне не подпевай, пожалуйста, брат, ты все-таки послушник, тебе нельзя…

— Можно, можно, Яшенька! Я еще и еще раз тебе повторю: не справедлив наш Господь! Милосерден Он. И милосердие его не только выше всякой справедливости, но и выше нашего с тобой понимания!

— Ты думаешь? Ну, не знаю… Подумать надо.

Какое-то время прошли молча.

— А это что такое? — Яков внезапно остановился. Морозный воздух над дорогой, над лесом, в самом лесу и в светлеющем небе вдруг охнул и загудел. Раз… Другой… Третий… — Это колокол, что ли?


Статьи по теме